СТОЛКНУТЬСЯ СО СМЕРТЬЮ

(осторожно, содержит эмоциональные триггеры: смерть, смерть новорожденного, манипуляции с телом)



Весь мой трудовой путь начался со столкновения со смертью. Нет, не совсем так. Начался он на самом деле со столкновения с жизнью. Когда мне было 13 лет и среди подростков стали популярны летние подработки, все шли работать дворниками, почтальонами, один одноклассник даже пошел на хлебозавод, после чего долго не мог есть хлеб. А у меня все не как у людей - я пошел санитарить в недавно открытое отделение реанимации и интенсивной терапии новорожденных в родильном доме. Для меня медицинская карьера после школы рассматривалась серьезно. Не то, чтобы я эту работу целенаправленно искал. Она была тут сама по себе. Что естественно, если твой папа прогрессивный главный врач родильного дома, который через безумные нервотрепки и битву с системой создал первое отделение реанимации новорожденных в составе акушерского стационара в РСФСР. Невозможно было не попасть туда. Первая настоящая работа. Первые взрослые наблюдения.


Я помню момент, когда я впервые задумался о жизни. Не в философском смысле, а конкретно, о человеческой. Когда черноусый и широкоплечий врач-реаниматолог притащил в охапке из больших волосатых рук и желтовато-серых казенных пеленок новорожденного из родзала со следами от акушерских щипцов на щеках, на клеенчатой бирке было написано 14:20. На больших настенных часах было 14:40. Еще 20 минут назад этого человека как будто бы еще не было. А сейчас он уже был, вот уже 20 минут как был. Это показалось удивительным. И каким-то осторожным и благоговейным.


А потом была смерть.

Увесистый и даже пухлый мальчик, казалось, занимал собой весь инкубатор. Было странно видеть в нем такого большого доношенного новорожденного. Обычно там лежали темно-красные недоношенные размером с батон, раскинув свои тоненькие ручки и ножки, обклеенные пластырями и с торчащими ото всюду трубочками. В пятницу, когда я уходил с работы домой, все было, как обычно.

Но когда в понедельник утром я пришел, и отправился в бокс со стеклянными перегородками с тазиком раствора хлорамина для обработки поверхностей, я увидел что пухленький младенец лежит на реанимационном столике. Никаких проводков, трубочек. Наполовину прикрыт пеленкой. И никого в боксе.

Мне сейчас кажется, я сразу понял, что он мертв. Но тогда мое сознание на пожелало это признавать. Я пристально смотрел на него, пытаясь уловить дыхание. Я заглядывал ему в лицо. Его кожа была какой-то желто-голубой, с беловатыми переходами цвета, напоминавшими мрамор.


Я взял свою тряпку и начал мыть подоконник, постоянно оглядываясь. Я будто ждал, что он подаст признаки жизни. Может быть, я все-таки понял что-нибудь не так? Ошибся? Не было страшно, было странно. Такое настороженное внимание, и никаких мыслей.

Я мыл подоконник, когда в бокс зашла медсестра.

Мы перекинулись парой слов, да, умер сегодня ночью. Но он выглядел таким большим и здоровым. У его мамы был диабет. От этого умирают? Да, часто.


Я продолжал тереть подоконник. Послышались странные звуки. Я снова оглянулся. Сестра раскрыла рот малыша и пыталась ввести какую-то загнутую трубку ему в горло. Звуки были хлюпающие и булькающие.

Что ты делаешь? В этом было что-то несоответствующее, зачем ты так?

Я тренируюсь вводить клинок. Мне нужно научиться. Подержи, пожалуйста, его за шею. Не бойся.

Я бросил тряпку в тазик и осторожно положил два пальца на основание шеи ребенка.

Сестра продолжала свои манипуляции и у нее не получалось.

Да не бойся, возьми крепче. Через минуту я уже плотно держал податливо-неподатливое тельце двумя полными ладонями.

У нее получилось. Ребенка завернули в пеленку. Не так, как пеленают младенцев, а как сверток, с головой, и перевязали клеенчатой биркой с его данными.


Я рассказывал эту историю вечером, родителям, друзьям. Вот еще в пятницу вечером он был жив, а в понедельник утром уже нет.

Я возмущался, что сестра так неуважительно обращалась с телом, но мои родители, врачи не в первом поколении, спокойно объяснили мне, что навык, который отрабатывала медсестра, может спасти жизнь кому-то еще. А этому ребенку уже все равно. Не было еще учебных реанимационных муляжей в Советском союзе.


Тогда я совершенно не думал о маме этого ребенка, о том, что она пережила, что чувствовала. Я сам переживал эту встречу со смертью. Была ли она первой? Нет, не была. Но эта была первой осознанной, первой, о которой я не просто узнал, и даже был не просто свидетелем, а был почти участником. Которую я смог почувствовать прямо здесь и сейчас. Первое осознанное осознание реальности, хрупкости, уязвимости, неотвратимости и безнадежности. То, что на тот момент мог переваривать мой и без того чувствительный подростковый разум.


Не клялся я потом никого спасать, никому помогать, книжек писать. Не кинулся я учиться на реаниматолога или изобретать лекарства от смерти. Это был такой беспафосный опыт повседневности смерти. Оказалось, что переживанием смерти пронизана вся жизнь. И моя, и всех окружающих. И переживания эти сложны и многомерны.


Мне понадобилось время, чтобы поймать за край эту паутину хитросплетений человеческих мыслей и чувств, которые находятся в постоянной борьбе сами с собой, не прекращая думать о смерти и не прекращая выстраивать мириады барьеров для того, чтобы не думать о ней. Научиться слышать свои, помогать расплести эти сети другим. Понадобилось время, чтобы научиться говорить об этом вслух.

Эта работа бесконечна, но сейчас я приглашаю вас начать заглядывать в эту бездну без страха.